Жизнь слишком длинная

Как могут быть одновременно два августа, да еще в мае? «Август. Графство Осейдж» — первая рифма фестиваля.

Марат Гацалов знаком фестивальной публике по прошлому «Транзиту». Пространство прокопьевских «Экспонатов» было организовано так, что зрители находились на одном уровне с актерами. Не было никакой театральности. Не возникало никакой границы между теми и другими: персонажи только что пришли с улицы и затерялись среди публики. В «Августе» театра «Глобус» происходит то же самое, только на сцене темно, как и в зале — эпизоды освещаются случайными источниками света: то свечой, то настольной лампой, то сиянием из распахнутого холодильника. Приходится то и дело вертеть головой, вглядываясь в происходящее, а монитор выхватывет из сумерек чьи-то глаза, полные то тоски и боли, то гнева и ненависти. Подвал, гроб или могила, а может, прихожая преисподней рождают ощущение безысходности: люди пытаются жить, но не способны на это, они обречены, исход их фатален.

Философская сценография двух спектаклей не рифма, но антоним: тьма и свет. У Анджея Бубеня акцент сделан на оклахомской жаре, которая лишает сил и без того беспомощных перед неизбежностью людей. На сцене-пустыне выстроен двухэтажный дом-термитник, со всех сторон залитый светом. Солнце, выжигающее его, как траву, гибельно для его обитателей; без стен и потолков, словно сложенный из зыбких дощечек, он давно не убежище для распадающейся семьи, как и семья не способна сохранить этот дом.

Разные по сценографическому решению, эти два спектакля рифмуются в своем послании. Семья, которая, как учит социальная реклама, самое главное для человека, здесь распадается на липкие волокна, как изжеванная жвачка. Чего ждать от общества, если в семье родные люди, какими должны они быть, жрут друг друга, как термиты. Права Иви, их объединяют всего лишь случайные генетические связи. Духовного родства не было никогда, и редкие минуты единения только подчеркивают одиночество. От этого и спился Беверли, хозяин дома, и, чтобы не длить духовное умирание, ушел навсегда. Да, жизнь длинная, да мир больше его не принимает. Выталкивает он и прочих, сопротивление бесполезно.

Джоана, его наперстница, существуюет вне времени и пространства. Джоана мудро, отрешенно и бесстрастно облегчает тяжесть ухода. У новосибирцев смуглая роковая красавица развешивает по всей сцене индейские тотемы и снимает происходящее на видео, фиксируя утекающую по капле жизнь. У омичей светленький, чуть ли не бестелесный ангел сидит с раскрытой книгой, свесив ноги, и в финале Виолетта замирает, положив ей голову на колени. Джоана водит над ней ладонью, словно принимая и передавая сигналы из космоса, до которого они так и не дотянулись.

Поминки они справляли не по Беверли — по себе.

23 мая 2012