А душе моей тысяча лет...

«Хватит уже слез-то, — сказала одна зрительница другой после „Утиной охоты“ Норильского заполярного театра драмы. На дневном спектакле ревем, на вечернем ревем...».

«Режиссер спектакля уверен: сегодня почти каждый второй — Зилов», — изумленно читает Павел Поляков вечером на капустнике анонс к спектаклю «Утиная охота». —Викентич, ты Зилов? А ты, Сережа, Зилов? Ну и я не Зилов«. Разумеется, разумеется, разные весовые категории. Тут — творчество бурлит и пенится, каждый день перлы рождаются, публика на ушах стоит, остроумие неиссякаемо. Там — какое-то жуткое бюро технической информации, в котором сидит такой конторский крысак Зилов, главное предназначение которого — беситься с жиру.

Краснофакельская сцена знавала немало Зиловых. Был Зилов Максима Битюкова, такой чудесный обаяшка с затаенной занозой. Был Зилов и Константина Хабенского, презирающий комфорт и успех. И вот Зилов Дениса Ганина — плейбой, брутальный мужчина, эгоцентрист высшей пробы. Есть только одно существо, любимое им чисто и безвозмездно — он сам. А все остальные — только материал, предназначенный для обслуживания его интересов и потребностей. Причем недостойный материал, ибо не в состоянии обеспечить Зилову душевный комфорт. Только и остается, что весь год мечтать об утиной охоте. И вы своими грязными руками в мою мечту не лезьте.

«А душе моей тысяча лет», — напел Зилов незамысловатую песенку случайной барышне по телефону. А от чего она состарилась вдруг, душа-то твоя? Чего такого особенного в жизни пережил? Скорбь по отцу, и ту использует как инструмент воздействия на материал: все виноваты перед ним, и все ему должны. Умеет такой Зилов выставить себя как непонятого романтика, переживающего нечто особенное, одинокого страдальца, прозябающего в недостойном его мире.

Вроде загорается на какое-то время, возрождается к теплому и живому. Ан нет, не способен любить, понимать, отдавать — только дергается, заводит себя, пытается взрастить травку на бесплодном поле своей души. Прав Дима, невозмутимый, как скала: нужно быть спокойным. Владеть собой, контролировать ситуацию, знать, чего ты хочешь и для чего совершаешь поступок. Тогда каждый выстрел будет точным. А ты мазила, Зилов.

В 30 лет впервые задуматься, что ты в жизни значишь и почему вдруг стал никому не нужен — это круто. Ей богу, пора стреляться. Но сначала не мешало бы представить, как друзьишки будут скорбеть. Нет, от таких скорби не дождешься. Тогда нефиг стреляться, лучше на охоту.

И вот сидит он в лодке один, спиной к зрителям, и плывет по времени, которого в спектакле Егора Чернышева нет: это и вчера, и завтра, и сегодня. Это вечный дождь — самый красивый дождь за всю историю театра. Можно воспринимать его как произведение искусства, а можно — как заунывную хлябь, не дающую поехать на вожделенную охоту. Как вечную тоску по еще не приобретенному, но уже утраченному.

24 мая 2012